Вебстраница Интегральной блогосферы | Кен Уилбер и интегральный подход

НАДЛИЧНОСТНЫЕ ОБЛАСТИ
И ПСИХИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ

Кен Уилбер

Отрывки из книги «Пол, экология, духовность»

Перевод по: Ken Wilber (2000). Sex, Ecology, Spirituality. Second Edition, Revised. Shambhala. pp. 272273, 287—301.

НАДЛИЧНОСТНЫЕ ОБЛАСТИ

Мы уже неоднократно убеждались в том, что проблемы одной стадии «разрешаются» только на следующей стадии, и, таким образом, единственным лекарством для экзистенциального ужаса становится трансценденция экзистенциального состояния, то есть трансценденция кентавра, отказ от него и его сохранение в ещё более высоком и широком сознавании. Ибо здесь мы начинаем покидать ноосферу и проникать в теосферу, в надличностные области — области не просто самосознания, но сверхсознания.

Большой ряд вопросов придётся уточнить по мере того, как мы следуем за эволюцией (и двадцатью принципами) в более высокие или глубокие формы трансперсонального раскрытия.

Прежде всего, если данное раскрытие более высоких уровней можно назвать «религиозным» или «духовным», это совершенно отличается от того, что обыкновенно понимается под этими терминами. Мы потратили несколько глав на тщательный обзор ранних стадий развития архаической, магической и мифической структур (которые обычно ассоциируются с великими религиями мира) именно оттого, что эти структуры представляют то, чем надличностное и созерцательное развитие не является. И тут мы определённо можем согласиться с Кэмпбеллом: если 99,9 процентов людей хотят называть магическое и мифическое «реальной религией», да будет это так для них (это правомерное значение термина), однако это совершенно не то, что величайшие йоги, святые и мудрецы мира имели в виду под мистическим или «по-настоящему религиозным» развитием, и в любом случае это не то, о чём я бы хотел говорить.

Кэмпбелл, однако, весьма прав в том, что очень и очень немногие люди в магические, мифические и рациональные эпохи были действительно способны продвинуться за пределы магического, мифического и рационального в трансрациональные и надличностные области. И даже если их учения (такие, как учения Будды, Христа, Патанджали, Падмасамбхавы, Руми и Чжии) подхватывались народными массами и транслировались вниз в магические, мифические и эгоические термины  «спасение отдельной души», это совершенно не то, о чём их учения ясно и даже открыто говорили, равно как никоим образом они намеренно не поддерживали подобные интерпретации. Их учения касались высвобождения от отдельности, а не о её бесконечном повторении, — гротескной идее, которая открыто приравнивалась к аду или сансаре.

Их учения и созерцательные стремления были (и остаются) трансрациональными от начала и до конца. Иными словами, хотя все созерцательные традиции стремятся проникнуть в глубины и выйти за пределы рассудка, все они начинают с рассудка, начинают с открытия, что истина познаётся доказательным путём, что истина есть результат экспериментальных методов, что истину необходимо  проверять в лаборатории личного опыта, что эти истины открыты для всех, кто желает попытаться организовать эксперимент и тем самым раскрыть для себя истину или ложность духовных наблюдений а догматы и предписанные убеждения являются именно тем, что задерживает возникновение более глубоких истин и широкого видения.

Таким образом, все эти духовные и надличностные устремления (которые мы подробно исследуем) утверждают, что существуют более высокие области сознавания, объятия, любви, тождественности, реальности, самости и истины. Но эти утверждения не догматичны: в них не верят просто по той причине, что их утвердил какой-то авторитет свыше, или потому, что социоцентричная традиция вручает их нам, или потому, что спасение зависит от того, станем ли мы «истинно верующими». Напротив, утверждения об этих высших областях суть заключение, основанное на столетиях экспериментальной интроспекции и коллективной верификации. Ложные утверждения отвергаются на основе общих данных, и дальнейшие свидетельства используются для согласования и уточнения экспериментальных заключений.

Духовные устремления, иными словами, совершенно научны во всех осмысленных значениях этого слова, и систематическое представление этих устремлений в точности соответствуют принципам реконструктивной науки.

<…>

Продолжающийся эволюционный процесс проникновения вовнутрь и вовне приносит новые глубины… . и новые пределы.

ПСИХИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ

Мы остановились на возникновении [emergence] кентавра, который, если можно так выразиться, стоит на грани между личностным и надличностным. Если первыми тремя общими областями были материя, жизнь и ум, следующей общей областью (областью психического и тонкого) будет — в моей терминологии — область души. И первое правило души состоит в следующем: она надличностна.

Слово надличностное [трансперсональное] отчасти неудачно и сбивает с толку многих людей. Но идея попросту заключается в том, что, по выражению Эмерсона, «душа не ведает личностей». Он объясняет (отметьте: Эмерсон в этих цитатах использует мужской род, следуя традиции времени, в котором он жил; если бы он жил сегодня, то использовал бы и мужской, и женский род, ибо вся суть его идеи состоит в том, что Сверхдуша не былиа ни мужской, ни женской, и именно посему она способна установить подлинное освобождение от всех и всяких ограничивающих ролей: «Душа не ведает личностей»):

Личности второстепенны для главного урока души. В юности мы сходим с ума из-за личностей. Детство и юность в них видит весь мир. Но более глубокий опыт человека открывает, что тождественная природа [та же самость или душа] пронизывает всех людей. Во всех беседах между двумя лицами подразумевается молчаливая отсылка к общей природе, как к третьему лицу. Это третье лицо или общая природа не социальна, она неличностна; она — это Бог.

Душа не имеет лиц, душа исходит из Бога. «Неличностна», однако, не совсем верное слово, поскольку оно, как правило, подразумевает полное отрицание личностного, тогда как в более высоком развитии личностное отрицается и сохраняется — или трансцендируется и включается: отсюда и «трансличностное» [transpersonal]. Посему я считаю, что очень важно в ходе дальнейшего обсуждения держать в уме, что надличностное значит «личность с плюсом», а не «личность с минусом».

Но что мог бы реально означать настоящий «надличностный» опыт? Это далеко не столь таинственно, как звучит. Вспомните, что на уровне кентавра, согласно исследованиям Броутона (и многих других), самость уже начинает трансцендировать эмпирическое эго или эмпирическую личность («наблюдатель отличается от „я“-концепции как познаваемого объекта»). Вы и сами способны прямо сейчас осознавать свою объективную самость, вы способны наблюдать своё индивидуальное эго или личность, вы сознаёте себя в общем.

Но кто же тогда наблюдает? Что же есть то, что наблюдает или свидетельствует ваше отдельное «я»? Что таким образом трансцендирует ваше отдельное «я» несколькими важными путями? Кто или что это? Согласно благородному Эмерсону:

Всё ведёт к пониманию того, что душа в человеке — это не орган, а то, что оживляет и упражняет все органы; не функция, подобная способности к памяти, счёту, сравнению, а то, что использует их в качестве своих рук и ног; не свойство, а свет; не рассудок или воля, а хозяин рассудка и воли; это общий фон нашего бытия, в котором все они возлегают, беспредельность, которой не обладают и которой нельзя обладать. В глубине или позади сквозь нас сияет свет, освещая предметы и приводя нас к осознанию, что мы суть ничто и свет этот — всё.

Наблюдатель внутри вас, Свидетель внутри вас превосходит изолированную в вас личность и открывает вместо неё выражаясь словами Эмерсона, в глубине или позади  необъятное пространство сознавания, не одержимое более отдельным телом-умом, не являющееся более поклонником личностей или их ненавистником, не захваченное более преходящими радостями и не отдаляющееся более от печалей одинокого «я», а безмолвно висящее в тишине как расщелина или окно, сквозь которое сияет свет — не из мира, но в него «сквозь нас сияет свет, освещая предметы». То, что наблюдает или свидетельствует самость, — личность — точно в такой же степени свободно от самости, или личности, и из этой расщелины нисходит свет и сила Самости, или Души, которая, по выражению Эмерсона, «заставила бы наши колени подогнуться».

Человек — это фасад храма, в котором обитает вся мудрость и всё добро. То, что мы обычно называем человеком [в смысле «отдельной личности» или эго], кушающим, пьющим, считающим человеком, в той форме, которую мы знаем, не представляет себя, а искажённо представляет себя. Мы его не уважаем, но душа, органом которой он является — если бы мы позволили ей проявиться в его поведении — заставила бы наши колени подогнуться. Когда она дышит его интеллектом, — это гениальность; когда она дышит его волей, — это добродетель; когда она течёт в его чувствах, — это любовь. И слепота интеллекта начинается там, где тот становится чем-то в себе [становится «собственной личностью»]. Слабость воли начинается тогда, когда индивид становится чем-то в себе. Всё преобразует цели в ком-то одном, дабы позволить душе найти свой путь, пролегающий сквозь нас. . .

И эти лица, которыми сияет душа и сквозь которые «душа находит свой путь», не являются, тем самым, слабыми характерами, пугливыми личностями, кротким присутствием среди нас. Они личности с плюсом, а не личности с минусом. Именно оттого, что они более не отождествляются только лишь с отдельной личностью и всё же сохраняют личность, сквозь эту личность проистекает сила и пламя души. Они могут тихо говорить и нередко безмолвствовать, но это громогласная тишина, поистине заглушающая все эго, несмолкающе кружащиеся вокруг них. Или же они могут быть активными и дружелюбными, но их динамичность несёт в себе притягательность, и изумлённые люди каким-то образом втягиваются в присутствие. Не заблуждайтесь: эти души — сильные характеры, иногда невероятно преувеличенные характеры, иногда несущие всемирно-историческое значение, — именно потому, что их личности присоединены к универсальному источнику, который грохочет в их венах и грубо сбивает с толку тех, кто вокруг.

Я, например, уверен, что именно эти пламя и сила и позволили Эмерсону — более, чем кому-либо ещё в американской истории, — действительно дать определение интеллектуальному характеру самой Америки. Одна из его статей — «Американский учёный» — оказала, по выражению одного из историков, «большее влияние, чем любая отдельно взятая работа девятнадцатого века». Оливер Уэнделл Холмс назвал её «нашей интеллектуальной Декларацией независимости». Джеймс Рассел Лоуэлл объясняет: «Пуританский бунт сделал нас духовно независимыми, а Революция — политически независимыми, но мы всё ещё были общественно и интеллектуально пришвартованы к английской мысли, пока Эмерсон не обрезал канат и не предоставил нам шанс встретить опасности и великолепие синего моря...»

И что же послание, эта звенящая Декларация независимости? Душа не привязана к отдельному человеку, не привязана к отдельной культуре, не привязана к отдельной традиции, но восстаёт обновлённой в каждом человеке и вне каждого человека и укореняется в истине и славе, ни перед чем не преклоняющейся в мире времени, мест и истории. Все мы должны быть — и можем лишь быть — «светом, освещающим самих себя».

И затем фразой, которая, по словам Холмса, потрясла всю Америку, Эмерсон объявил: «Всё, что имел Адам, всё, что мог сделать Цезарь, вы имеете и можете сделать», поскольку в каждом из нас та же самая Душа. Зачем преклоняться перед героями прошлого, вопрошает он, когда всё, пред чем мы преклоняемся, есть наша собственная Душа? «Допустим, они добродетельны; не износилась ли их добродетель?» Магнетизм великих героев есть лишь зов нашей собственной Самости, — говорит он. Зачем простираться ниц перед прошлым, когда та же самая Душа сияет сейчас, и только сейчас, и всегда сейчас? И затем Эмерсон быстро и безвозвратно обрезал канат и отправил всех нас  не только американцев в свободное плавание по опасностям и великолепиям синего моря:

Верь себе: каждое сердце вибрирует от сей стальной нити. Магнетизм, проявляемый всяким оригинальным действием, получает объяснение, когда мы познаём причину веры в себя. Кто этот Верующий? Что есть эта первобытная Самость, на которой может быть основано универсальное доверие? Познание ведёт нас к этому источнику, в одно и то же время являющемуся сущностью гения, добродетели и жизни. В этой глубинной силе — последнем факте, дальше которого анализ пройти не в силах, — все предметы находят свой общий исток.

 Ибо ощущение бытия, неизвестно каким образом возникающее в тихий час в Душе, не отлично от предметов, пространства, света, времени, человека, но составляет единое целое с ними и, очевидно, проистекает из того же источника, откуда проистекают их жизнь и бытие. Здесь кроется источник действия и мысли. Здесь кроются лёгкие этого вдохновения, что придаёт человеку мудрость. Мы пребываем посреди безграничного разума, посылающего нам свои истины и делающего нас своими органами. Когда мы различаем справедливость, когда мы различаем истину, сами мы не делаем ничего, а открываем путь для его лучей. Отношения Души к божественному духу столь чисты, что стремление к привлечению посторонней помощи будет их профанацией. Должно быть так, что когда Бог возвещает, он должен сообщаться не с одним предметом, но со всеми предметами, должен заполнить мир своим голосом, должен рассеивать вокруг свет, природу, время, души из сердцевины присутствующей мысли, и новые даты, и новое создавать целое. Когда ум прост и получает небесную мудрость, старое проходит средства, учители, тексты, храмы рушатся, — он живёт сейчас, воплощает и прошлое, и будущее в текущем часу. Все вещи одухотворяются в своём отношении с ним все в равной степени. Все вещи растворены до своей середины тем, что их породило, и во Всеобщем мелочно чудо и определённые исчезают чудеса.  

Посему, коль человек заявляет, что ему известен Бог, и он возвещает о нём, и тянет вас назад к формулировкам какого-то древнего, рассыпавшегося народа, жившего в другой стране, в другом мире, не верьте ему вы. Лучше ли жёлудь дуба, который есть его полнота и завершение? Тогда откуда сие поклонение прошлому? Столетия суть заговорщики против разумности и значимости Души. Время и пространство есть не что иное, как физиологические цвета, сотворяемые глазом, но Душа — это свет: там, где она, — день; там, где была она, — ночь; и история предстаёт неуместностью и травмой, если являет себя чем-то большим, чем радостной аллегорией или притчей о моём бытии и становлении.

Чтобы подчеркнуть, что Душа, «первобытная Самость»,  является общей во всех и для всех живых существ, Эмерсон нередко называет её «Сверхдушой» — единой и одинаково пребывающей во всех нас, во всех живых существах как таковых. Общее число Душ равняется лишь одному:

Единственным пророком того, что должно быть, является великая природа, в которой мы пребываем, как покоится земля в мягких объятиях атмосферы; того Единства, той Сверхдуши, в которой содержится бытие каждого отдельного человека, будучи единым со всеми другими; того общего сердца, которому все искренние беседы являются поклонением, которому все верные поступки подчиняются; той могущественной реальности, которая опровергает наши уловки и таланты и вынуждает каждого быть тем, кто он есть, и говорить от своего характера [души], а не своего языка [эго], — и которая вечно стремится войти в наши помыслы и действия и стать мудростью, и добродетелью, и силой, и красотой...

 И сие потому, что сердце в тебе есть сердце во всех; нет ни клапана, ни стенки, ни точки пересечения здесь или где-либо ещё в природе, но одна и та же кровь беспрерывно протекает через всех людей, подобно тому, как воды мира суть одно море и его прилив в истинном свете есть одно...  Это один свет, что излучается тысячью звёзд. Это одна душа, что одушевляет всех людей...

Мы проживаем в очерёдности, в разделении, в частях и частицах. В то же время внутри человека есть Душа целого, мудрая тишина, всеобщая красота, с которой одинаково соотносятся каждая часть и частица, вечное Одно.

Итак, вновь мы видим, что новая и большая глубина приносит нам новый и более обширный выход за пределы, выход, который «не отличен от предметов, пространства, света, времени, человека, а составляет единое целое с ними и очевидно исходит из того же источника, откуда происходят их жизнь и бытие». Эти новые глубины-и-пределы являются не просто выходом за границы социоцентрической идентичности к мироцентрической тождественности со всеми людьми (которую рационально-эгоический кентавр принимает в своём глобальном или универсальном постконвенциональном сознавании), но к тождественности, сознательному единению со всем явленным миром: не просто со всеми людьми, но со всей природой, и физическим космосом, и всеми существами, «крупными и малыми», — союз или идентичность, которой Бёк дал знаменитое название «космическое сознание» [cosmic consciousness].

Можно было бы сказать: переход от мироцентрического кентавра к непосредственному космическому сознанию. (Если учитывать то значительное достижение, которым является децентрированное мироцентрическое сознавание, то понимаешь, что это не слишком большой скачок.)

Таким образом, кентавр может интегрировать физиосферу, и биосферу, и ноосферу, но Сверхдуша становится (или является непосредственно единой с) физиосферой, и биосферой, и ноосферой. Это простое продолжение углубления и расширения идентичности, основывающейся на сознавании, которое очень во многом пребывает внутри и очень во многом вне меня.

И Эмерсон буквально это и имеет в виду! Согласно Эмерсону, это космическое сознание не является поэзией (хотя нередко он его выражает словами несравнимой поэтической красоты), напротив, это непосредственное понимание, непосредственное постижение, и «в этой глубинной силе — последнем факте, дальше которого анализ пройти не в силах, — все предметы находят свой общий исток. Это один свет, что излучается тысячью звёзд. Это одна душа, что одушевляет всех людей».

Ибо Сверхдуша также переживается и как Мировая Душа, поскольку самость и мир обретают здесь «общий источник, общий исток». Сверхдуша (или Мировая Душа) являет собой начальное постижение чистого Свидетеля или первобытной Самости, что начинает проявляться, хотя и сбивчиво, в виде реальности переживания на этой стадии психического. (Через мгновение мы увидим, как Эмерсон обращается с данным Свидетелем.)

Дело не в том, что вместе со Сверхдушой, или Мировой Душой, исчезает индивидуальность, а в том следует опять повторить, что она отрицается и сохраняется на более глубокой и широкой основе, основе, которая явным образом включает всю природу и её великолепие. Такое космическое сознание иногда описывается как «природный мистицизм», что в некотором роде является обманчивым термином. Ибо этот мистицизм психического уровня включает в себя не просто природу, но также и культуру, и называть его «природным мистицизмом» значит путать его с простой биоцентрической регрессией, экоцентрической диссоциацией в природу, и Эмерсон имел в виду вовсе не это (как мы увидим).

Но поскольку Сверхдуша есть переживаемая тождественность со всем явленным миром, это тождественность, которая совершенно определённо и всецело включает природу, и до этой степени она начинает процесс разрешения субъектно-объектного дуализма. Эмерсон объясняет:

Мы видим мир часть за частью в виде солнца, луны, животного, дерева; но целое, сияющими частями которого они являются, есть душа [Сверхдуша, Мировая Душа] . . .  И эта глубинная сила, в которой мы существуем и чья красота всецело нам доступна, не только самодостаточна и совершенна каждую минуту, но акт восприятия и воспринимаемого, зрителя и зрелища, субъекта и объекта составляют единое.

В знаменитом разделе о «прозрачном оке» своего эссе «О природе» (Nature) Эмерсон вдохновенно говорит о союзе Души и природы и о способности природы при верном к ней подходе проявлять это Космическое сознание. «Прозрачное око», разумеется, представляет собой указание на чистого Свидетеля в форме Сверхдуши, в которой «всякий злой эготизм исчезает; я есть ничто; я вижу всё»:

Честно говоря, очень немногие взрослые люди могут видеть природу. Многие не видят солнце. По меньшей мере у них крайне поверхностное видение. . . . Прогуливаясь по пустынному парку, покрытому льдом и снегом, в сумерках под облачным небом, не держа в уме никаких особых мыслей сколь-нибудь особо приятной природы, я наслаждаюсь совершенно приятным расположением духа. Я радостно принимаю и признаки страха. . . . В пределах этих Божественных плантаций царят приличие и святость, наблюдается вечное празднество и гость не ведает, как моно было бы устать от этого и за тысячи лет. В лесу мы возвращаемся к рассудку и вере. Здесь я ощущаю, что нет ничего из того, что может выпасть на мою долю ни позор, ни несчастья, —  чего природа неспособна была бы исправить. Когда стоишь на пустой земле а голова омыта блаженным воздухом и поднята в бесконечное пространство всякий злой эготизм исчезает. Я становлюсь прозрачным оком; я ничто; я вижу всё; потоки Всеобщего Бытия циркулируют во мне; я часть или частичка Бога.

Что отличает сей глубокий «природный мистицизм» от простой диссоциации в природу, или экоцентрического погружения, или биосферной регрессии (которая эгоцентрична и антропоцентрична, как мы уже видели), так это понимание того, что природа является не Духом, но выражением Духа; сияющая, великолепная и совершенная своим определённым образом, она есть всё же его выражение. Эмерсон не регрессирует до оси-2 (биоцентрическое погружение и недифференциация)! Эмерсон имеет очень чёткую позицию относительно данного разделения между природной регрессией, с одной стороны, и тем видом мистицизма, что также и включает природу с другой, и это разделение скорее расстраивает его поклонников из эко-движения, которые, похоже, желают приравнять предельную и временную природу с беспредельным и вечным Духом:

Красота в природе не абсолютна. Она — это глашатай внутренней, вечной красоты и сама по себе не представляет твёрдого и удовлетворительного блага. . . .

Природа есть символ духа. . . . Перед Души откровениями и время, и пространство, и природа отступают. . . . В минуту видения нет ничего, что можно было бы назвать благодарностью или радостью в правильном значении слова. Душа, возвышенная над страстью, содержит тождество и вечную причинность, воспринимает самобытие Истины и Правды и успокаивает себя знанием, что всё идёт как надо. Обширные пространства природы, Атлантический океан, Южное море, долгие периоды времени, годы, века — всё это не замечается. . . .

Позвольте нам ошеломить и изумить толпу вторгшихся людей, книг и общественных институтов простой декларацией божественного факта. Попросите их снять свою обувь — ибо Бог здесь внутри. Позвольте нашей простоте судить их, а нашей приверженности собственному закону показывать бедность Природы по сравнению с естественными богатствами нас самих.

На самом деле, согласно Эмерсону, именно приверженность чувствам и природе как таковая   ослепляет нас перед внутренней интуицией Сверхдуши и Богом внутри и вовне:

Чувствам и необновлённому пониманию обязан один из видов инстинктивной веры в абсолютное существование природы. В их воззрении человек и природа нерасторжимо объединены. Предметы абсолютны, и человек никогда не смотрит за пределы сферы предметов [эгоцентрический «реализм» по Пиаже]. . . . Его сознание грубо, он — самовлюблённый дикарь. . . .

Присутствие интуиции расстраивает данную веру [в природу]. Первое усилие мысли стремится расслабить сей чувственный деспотизм, что привязывает нас к природе, как если бы мы были её частью. Пока не вмешается эта высшая деятельность [интуиция], око животного видит с замечательной точностью острые контуры и цветные поверхности. Когда открывается око интуиции, к контурам и поверхностям в одно мгновение прибавляются милость и  экспрессия. Они проистекают из воображения и эмоций и отчасти ослабляют угловатые черты предметов. Если интуицию можно простимулировать к более усердному видению, контуры поверхностей станут прозрачны и более не видимы. Лучшими мгновениями жизни предстают эти восхитительные периоды пробуждения высших сил и уважительное отступление природы пред собственным Богом.

В то же самое время,  как отмечает Эмерсон, сие не значит, что природа отдельна от Духа, или отлучена от Духа, или чужда Духу, это обычное убеждение мифической структуры (Кэмпбелл назвал его «мифической диссоциацией»), которому, однако, совершенно нет места в подлинном психическом мистицизме. Всё природное, всякий уголок и трещинка, пребывают в Духе, омываются Духом, плавают в Духе: не существует ни одной точки в природе, в которую не проникал бы и которую не обнимал бы Дух в своей тотальности.

Эти различия невероятно важны, поскольку они позволяют нам тщательно и чётко различать между тремя совершенно разными мировоззрениями относительно отношения природы и духа:

Первое представляет собой магическую диссоциацию [от высших уровней, — прим. пер.], при которой дух просто приравнен к природе (природа = дух); оно предифференцировано, крайне «посюсторонне».

• Второе представляет собой мифическую диссоциацию, при которой природа и дух онтологически раздельны или разлучены, крайне «потустороннее».

• Третье представляет собой психический мистицизм:природа есть совершенное выражение духа (или, по выражению Спинозы, природа — это подмножество духа); «посюсторонность» и «потусторонность» объединены и взаимововлечены.

В отношении третьего: одна из основных и определяющих характеристик мистицизма психического уровня состоит в том, что он представляет собой сознательную тождественность и с физиосферой, и с биосферой, и с ноосферой, а не просто предпочитает биосферу: это не простая геоцентрическая/эгоцентрическая диссоциация [от высших уровней, — прим. пер.] и регрессия. Даже хотя данный мистицизм нередко находит своё величественное ликование в чудесах природы, тем не менее, как постоянно подчёркивает сам Эмерсон, это «Самость народа и природы» то есть, мистический союз материи, жизни и культуры, а не просто погружение в биосферу. Если бы она была лишь Самостью природы без того, чтобы быть также Самостью народа (культуры и нравственности), тогда она представляла бы совершенно регрессивную, дуалистическую и аморалистическую позицию, прославляющую только лишь эгоцентрическую радость, состоящую в том, что человек находит себя существенно отражённым в биосфере (и дождь шепчет ему на ухо: я здесь для тебя).

Напротив, это союз моральных устремлений человека с проявлением природы как данности, что столь хорошо отличает «народно-природный» мистицизм от нарцисситического «поклонения природе», принадлежащего простому сентиментализму (формальные положения этих рассуждений представлены в примечании 16). Совершенно определённо, это не экологическая самость; это Эко-Ноэтическая Самость, «Самость народа и природы», Сверхдуша, являющаяся Мировой Душой.

И вправду: если природа означает биосферу, а Природа (или Дух) означает Всё — и физиосферу, и биосферу, и ноосферу, и их Первооснову — тогда идея Эмерсона очень проста: поклоняющиеся природе — это разрушители Природы.

И тогда Эмерсон воспевает Природу, а не природу. И именно поэтому он утверждает, что погружение в природу и поклонение природе препятствует реализации Природы, или Духа, пребывающего внутри и вовне, который трансцендирует всё и всё включает. И именно это подразумевает он под «природно-народным» мистицизмом: биосфера и ноосфера находятся в союзе с теосферой, или Сверхдушой, которая одновременно является и Мировой Душой.

И посему он приходит к своему весьма точному заключению: поклоняющиеся природе — это разрушители Природы, разрушители Духа; они, по его словам, никогда достаточно долго не смотрят вовнутрь, чтобы найти истину вовне — Сверхдушу  из которой возникают и культура, и природа (и которая, следовательно, любяще включает обе); они никогда не станут смотреть вовнутрь в поисках Природы, они лишь глазеют вовне на природу и, таким образом, согласно его формулировке, их сознание грубо, они остаются самовлюблёнными дикарями геоцентричными и эгоцентричными.

Как всё низшее содержится в высшем, а не всё высшее в низшем (оно, напротив, «пронизывает» низшее), именно так всё природное содержится в Духе, а не всё духовное следует искать в природе. Наоборот, Дух пронизывает природу от начала и до конца, оставаясь позади природы, за пределами природы, не будучи ограниченным природой и тождественным природе, но он никогда ни при каких обстоятельствах не оказывается отлучён от природы или отделён от неё. Эмерсон чёток по этому поводу:

Однако когда, следуя невидимой лестнице мыслей, мы приходим к вопросам — Откуда материя? и Зачем? — многие истины возникают пред нами из кладовых сознания. Мы усваиваем то, что высшее присутствует в душе человека, что грозная всеобщая сущность, не являющаяся ни мудростью, ни любовью, ни красотой, ни силой, но всем в одном и каждым в каждом есть то, ради чего существуют все вещи, и то, благодаря чему они есть; что дух созидает; что за пределами природы и в пределах всей природы присутствует дух; единый, не являющийся элементом, он воздействует на нас не извне, то есть во времени и пространстве, а духовно — или через нас: следовательно, этот дух . . . не выстраивает природу вокруг нас, но пускает побеги в нас подобно тому, как жизнь дерева пускает новые ветви и листья через старые поры.

Дух не выстраивает природу вокруг нас, но пропускает природу через нас: здесь кроется глубокое различие между природным/народным мистицизмом и просто биоцентрическим погружением; здесь кроется различие между Эко-Ноэтической Самостью и просто экологической самостью; здесь кроется различие между трансценденцией и регрессией.

И поэтому приведём здесь обобщение широко принятого истолкования воззрения Эмерсона: (1) природа является не Духом, а символом Духа (или проявлением Духа); (2) чувственное сознавание само по себе не раскрывает Дух, а затмевает его; (3) восходящий или трансцендентальный поток необходим для раскрытия Духа; (4) Дух пониается только лишь тогда, когда природа трансцендирована (т. е. Дух имманентен природе, но полностью раскрывает себя только по трансценденции природы; вкратце — Дух трансцендирует, но включает природу). Эти пункты в большинстве своём не оспариваются исследователями Эмерсона [см. «Око Духа», гл. 11, примечание 2].

В заключение этого краткого обзора психического уровня и космического сознания природно-народного мистицизма я хотел бы подчеркнуть два аспекта. Первый состоит в том, что — и я думаю, что теперь это уже очевидно, — сие новое погружение вовнутрь породило новый выход за пределы: новую, более высокую глубинную идентичность (Сверхдушу), которой сопутствует новый и более обширное включение других (Мировая Душа) одна-единственная Душа, которая охватывает физиосферу, биосферу и ноосферу в единой заботе и любви.

Мы вновь продвигаемся вовнутрь и выходим вовне, чтобы в этот раз найти… настоящее космическое сознание. Но само это продвижение никоим образом не отлично от всех предыдущих стадий, исследованных нами, которые представляют собой «саморазвитие посредством самотрансценденции» — новое погружение вовнутрь к более глубоким и обширным пределам.

И это распознание Сверхдуши рассветает именно и только лишь когда отдельная самость, эго или кентавр, оказываются преодолены. Шопенгауэр по этому вопросу полностью бы согласился с Эмерсоном (и столь многими другими). Словами Шопенгауэра:

Когда человек более не озабочен вопросами «Где», «Когда», «Почему» и «Зачем» относительно явлений, но только лишь и всецело вопросом «Что» и оставляет даже все абстрактные мысли о них, интеллектуальные концепции и сознание, а вместо всего этого сила духа целиком отдаётся им акту восприятия, и человек поглощается им и позволяет каждой частице своего сознания заполниться тихим созерцанием  естественного объекта, существующего в реальности, присутствующего непосредственно, будь то пейзаж, дерево, камень, здание или что-либо ещё, — действительно и полностью теряет себя в объекте — забывает о своей индивидуальности, воле и продолжает существовать только как чистый субъект, чистое отражение объекта так, словно бы есть лишь только объект и никого в его отношении, и до такой степени, что человек более не может различать деятеля от акта деятельности, [тогда] двое становятся одним. . . .

Шопенгауэровское «чистое отражение объекта» является, разумеется, эмерсоновским «прозрачным оком», которое совершенно надличностно, или отныне не просто лишь индивидуально. Шопенгауэр: «Человек, поглощённый этим модусом восприятия, более не индивид (индивид потерялся в восприятии), а чистый, не обладающий волей, не испытывающий боли и вневременный Субъект Постижения». Сверхдуша — это указание на чистого и вневременного Свидетеля...

Второй аспект, который я хотел бы подчеркнуть, касается отношения глобальной Самости и Сверхдуши к концепции нравственности и морального развития. Похоже, что эта связь, не распознанная многими современными исследователями вопросов морали, была однако совершенно очевидна для Эмерсона и Шопенгауэра (и не только лишь для них).

Как уже стало понятно, моральное чувство развивается от физиоцентрического к биоцентрическому, к эгоцентрическому, к социоцентрическому и к мироцентрическому («миро-центрическое» является глобальным, или планетарным, или универсализирующим пределом рациональности и затем визуальной логики). И здесь, на психическом уровне, мироцентрическая концепция уступает непосредственному мироцентрическому переживанию — прямому переживанию глобальной Самости/Мира, Эко-Ноэтической Самости, в которой каждый индивид воспринимается как выражение всё той же Самости или Сверхдуши.

И какая связь между этим и нравственностью? Всё, согласно Эмерсону и Шопенгауэру, ибо когда видишь, что все разумные существа являются выражением одной Самости, тогда относишься ко всем существам  как к своей Самости. И это понимание глубинный результат децентрического движения эволюции является единственным источником подлинного сострадания, сострадания, которое не выдвигает на первый план самость (эгоцентрическое), или определённое общество (социоцентрическое), или человечество как вид (антропоцентрическое) и которое не пытается в одном лишь рассуждении действовать, как если бы все мы были едины (мироцентризм), но напрямую и непосредственно дышит общим воздухом и движет общей кровью Сердца и Тела, составляющего единое во всех существах.

Весь смысл этой моральной последовательности, её первоисточник и цель, её точка омега, её хаотический Аттрактор — это стремление [драйв] в направлении Сверхдуши, при которой восприятие других как собственной Самости не является моральным предписанием, которое следует насаждать в виде долга, или требования, или сложной обязанности, а приходит столь же легко и естественно, сколь восход солнца или сияние луны.

Это моральное единство усиливается на тонком и причинном уровнях (как мы увидим), но сначала оно предстаёт в непосредственно очевидной форме здесь, в психическом, и естественным образом ведёт к спонтанному состраданию, внутренне присущему Сверхдуше, — состраданию, от которого зависели все предшествующие моральные стремления, но тому состраданию,  по сравнению с которым все предыдущие стремления не были ничем, кроме его простых и частичных проблесков.

В свете Сверхдуши совершенно очевидным становится следующее: все предыдущие этики были опробованы и было обнаружено, что все они желают одного, вся предыдущая борьба за Благо и Истину также была частичной, слишком ограниченной и слишком узкой для того, чтобы привести к удовлетворению, все они желают ощутить вкус этого, ощутить универсальное сострадание через универсальную тождественность с содружеством всех существ: ощутить, как Я увижу в Другом собственную Самость, когда любовь будет вести к объятию и сострадание будет обеспечивать нежнейшее милосердие.

Шопенгауэр:

То действие, о котором я здесь говорю, есть . . . сострадание, а именно: непосредственное, освобождённое от всех других рассмотрений, участие, во-первых, к боли другого и, во-вторых, к облегчению или избавлению от этой боли, что единственно является истинным основанием для всякой самостоятельной праведности и всякой подлинной человеческой любви. Можно сказать, что действие обладает подлинной моральной ценностью только в той мере, в которой он проистекает из своего первоисточника [общей Самости]; и, наоборот, действие, проистекающее из любого другого источника, не обладает никакой ценностью. Удачи и беды другого начинают проникать непосредственно в моё сердце в точности тем же образом хотя и не всегда в той же степени, каким в другом случае туда проникали бы лишь только мои собственные удачи и беды, как только возникает это чувство сострадания, и вместе с этим различие между ним и мною более не остаётся абсолютным. И это по-настоящему удивительно даже таинственно.

Таинство, разумеется, является таинством Сверхдуши, которая позволяет нам узнавать себя в своём ближнем, выйдя за пределы иллюзий разделения и двойственности. Шопенгауэр:

Ибо если множественность и разделение [«отдельные самости»] принадлежат только этому миру  проявлений и если одно и то же Бытие является тем, что постигается во всех этих живых существах, тогда опыт, растворяющий различие между Я и Не-Я, не может быть ложным. Напротив: ложным должно быть обратное. Этот опыт лежит в основании таинства сострадания и, на самом деле, представляет собой реальность, главным выражением которого и является сострадание. Именно этот опыт, как следствие, и должен служить метафизической первоосновой этики, и заключён он попросту в следующем: один индивид должен узнавать в другом самого себя, пребывающего в истине своего бытия.